Был у меня один знакомый летчик
С веселым чубом черным и лихим.
Он был туляк. Его воздушный почерк
Поистине был почерком мужским.
Он говорил: «Закон пилотов прост:
Бьем в гриву немцев, а заходим в хвост».
Порассказать он мог тогда о многом,
Но для беседы время не пришло...
Стоял сентябрь. По выжженным дорогам,
В огонь бросая за селом село,
Захватчики стремились в Ленинград,
Где был назначен отдых и парад.
С пожитками, с детьми, с мешками хлеба,
Гоня стада недоенных коров,
Колхозный люд – безмолвен и суров –
Спасался в город и глядел на небо,
Туда, где мирно плыли облака,
Где «мессер» удирал от туляка...
Сентябрьских нам не позабыть ночей,
Когда, сломав на небе строгий сектор,
С прожектором скрестил другой прожектор
Высокий столб серебряных лучей,
Когда фугаски заунывный вой
Впервые прозвучал над головой.
Нам не забыть осенних жарких дней,
Когда легла – во славу Ленинграда
В «Онегине» воспетая ограда
На груду балок, бревен и камней,
Когда проснулся грозный Ленинград
В тугом кольце угрюмых баррикад.
Где были мы с то время?.. Из-под Луги
Пришли одни. Другие из лесов
Прибалтики, задерживая псов
Огнем такой артиллерийской вьюги,
Таким холодным бешенством атак,
С каким прорвался в песню Железняк.
Пороховой, нагретый солнцем, душный
Я помню день – и я о нем пою.
Мужает смелый. Гибнет малодушный.
И Армия рождается в бою,
Чтоб мог боец, чья ненависть остра,
Сказать бойцу, пришедшему вчера:
– Красноармеец! Вот река,
Где мы сказали – «стоп».
Ты прибыл к нам издалека,
С винтовкой встал в окоп.
Один разок взгляни назад,
Что видишь?..
– Ленинград.
– Теперь вперед, за тот овраг...
– Там никого...
– Там враг!
А эти желтые огни –
Ракеты над тобой...
Проверь подсумок,
Штык примкни:
С рассветом грянет бой.
А час рассветный недалек.
Ну, что молчишь, милок?..
Ведь три нашивки, погляди,
Ношу я на груди.
Сперва накрыл меня снаряд
И пушку нам разнес.
Тогда мы с боем шли назад –
Силен был немец-пес...
Ты не подумай, паренек,
Что я с тобой суров.
Тебе, наверно, невдомек,
Что это вот – за ров.
Был скуден зимний наш паек,
Пурга валила с ног.
Трех уложил я, паренек,
Четвертого не смог...
Ну, а весной у нас дела
Пошли повеселей.
Турнули гадов из села,
Вон из-за тех полей.
Они, не выдержав огня,
Пустились наутек.
Я не почуял, как меня
Один из них подсек...
Я трижды, парень, пролил кровь –
Будь трижды проклят враг –
И если он полезет вновь,
Отсюда – ни на шаг!
II
Как не накинуть на звезду арканы,
Так русскому под немцем не бывать...
– Вот ваш рубеж... Стоять, – сказал нам Жданов.
Отсюда в путь мы двинемся опять –
В обратный путь. На свой ступая след.
Из боя в бой – дорогою побед...
И наша Армия врагов остановила...
Растерянный немецкий журналист
Занес в дневник: «Хоть я не фаталист,
Но некая таинственная сила,
Какой-то чудодейственный заслон
Прервал движенье танковых колонн».
Его дневник невольно интересен.
Он пишет так: «Мы шли со всех сторон.
Противник нес весьма большой урон.
Машин хватало. Фронт был даже тесен
Для нашей техники, но с каждым днем пути
Все тяжелее было нам идти,
И мы зарылись в землю». Остается
Добавить нам, что этот журналист
Решил услышать пуль советских свист
И что дневник продолжить не придется...
Он свиста не услышал, потому
Что пуля в ухо свистнула ему...
Из города, со всех его окраин
Мы вышли к немцам... Но не на поклон.
Их в поле встретил колпинский хозяин –
Ижорский легендарный батальон.
Народ стоял за Армией. Он был
Источником великих наших сил.
И началась блокада... Город замер,
Сугробами заваленный до крыш.
Он перед всей страной держал экзамен...
Нева была похожа на Иртыш.
Дома – на глыбы каменных пород.
Трамвай – на мамонта, вмурованного в лед.
Но город жил... Дыханьем согревая
Немеющие руки, он точил
Стволы орудий... С мясом отрывая
Примерзшие к металлу пальцы, пил
Из проруби. И, хлеба съев кусок,
Похожий на спрессованный песок,
Спешил к станку. Он мук своих не мерил.
Он жил для фронта. Он в победу верил.
Голодный, замерзающий – он был
Источником великих наших сил.
Не по его ль приказу, успокоив
Навеки роту немцев, ни на шаг
Не отошли одиннадцать героев,
Когда во мгле подкрался подлый враг?!
– Огонь! – воскликнул Власов и упал
Лицом к врагу, как жил и как стоял.
Не по его ль приказу шла Орлова
Навстречу смерти, чтоб спасти бойца?
Не он ли в бой направил Ушакова?
Рукою Тэшабоя-храбреца
Не он ли – несгибаемый – водил,
Когда в атаку Тэшабой ходил?!.
Сегодня вновь
звучит сигнал.
Тревожен сердца стук.
На мушку немца,
наповал!–
Как славный Симанчук.
Вперед,
товарищи,
вперед!
Захватчика –
на штык.
Гранатой –
с ходу –
в черный сброд!–
Как смелый Боровик.
Наган сегодня
сердцу мил.
Винтовка –
нам жена.
Бей смертным боем!
Бей, как бил
Никулин-старшина.
Как Недобой,
бросайся в бой.
Рази врага,
рази!
Патронов нет –
прикладном бей,
Зубами загрызи!..
Теми полями-долами –
Нынче пустыми, голыми,
Теми садами-селами
Черными, невеселыми,
Криками окровавленных,
Проданных в рабство, скрученных
Стоном детей оставленных,
Мукою жен замученных,
Сердцем клянемся пламенным,
Словом клянемся каменным,
Смертью, что нами пройдена,–
Мы отстоим тебя, Родина!
III
Ты, говоришь, повоевал неплохо.
Но слишком близок город. Он велик.
В нем некогда советская эпоха
Стремительно взошла па броневик.
Он – за моей и за твоей спиной.
Он осажден... Не мы ль тому виной...
Его громят снаряды... Щели вырыв,
Он трудится, не покладая рук.
Не для того погиб товарищ Киров
И вынес город столько тяжких мук,
Чтоб до сих пор вокруг него стеной
Стояли немцы!.. Кто тому виной?..
Мы стойко бьемся – это знает всякий.
Но знаем мы и знает целый мир,
Что не затем построен был Исакий,
Чтоб немец молвил: «Вот ориентир».
Пока висит над городом блокада,
Покуда «Юнкерса» шумит над ним мотор,
О прошлых подвигах нам говорить не надо.
Живой фашист – живой для нас укор.
Не. кто-нибудь, не чудо, не мессия –
Лишь мы с тобой ответственны в борьбе.
Твоя жена, твой сын, твоя Россия
Свою судьбу доверили тебе. <…> |